Тезис 5: Модерн - «Миф, сам себя отрицающий» (Т. Адорно). Конец Модерна – это его добровольный отказ от собственной сущности (незавершенности, незавершимости) – самоотрицания. Модерн самоконсервируется. Консерватизм. «Революция стала традицией» (Ю. Хабермас). 


 В самом деле, как уже много раз говорилось, суть Модерна и кредо Просвещения – быть НЕ РАВНЫМ себе самому, исходить (ex-sistere – в этом смысле экзистенциализм – вершина модернизма, его последнее и  наиболее откровенное порождение) из себя самого, отрицать свое имя как только оно обретает статус завершившейся реальности.

Поэтому вечное взаимное порождение либерализом фашизма, а фашизмом – антифашизма, семитизмом – антисемитизма и  наоборот, - это все внутренняя история самоотрицания Модерна, его становления, дающего пример становлению «личности» - индивидуализированного «субъекта», который принципиально внеисторичен, автономен, несводим ни к какому имени, свободен от любой корреляции с воплощенностью.
Поэтому «коммунизм» - это то, что по определению не может наступить, он «ни за что» не должен наступить, так как в ту же минуту исчезнет как миф –  миф мощный, порождающий реальность, лежащий в основе реальности - как то, благодаря чему нечто вообще воспринимается как Реальное.

Завершенность – главный враг Модернити – как и Конечность, как и Воплощенность, как и Дуальность (=взаимообратимость, двойственность, хиазм…) – то есть традиционная и архаическая способность «быть одним и вместе с тем радикально другим» - «мистическое соучастие», как назвал ее в свое время Л. Леви-Брюль. При этом пресловутая завершенность (конечность, телесность, ключ к искомой «автономности») выступает как нормативный принцип – как то, что вот-вот будет достигнуто, до чего остается один шаг.  Характер «несчастного сознания», точнее «дурной веры» человека Модерна таков, что, страстно желая реализации Проекта, он никогда не признАет его завершенности. Модерн – всегда больше чем…, и чтобы оставаться проектом, то есть собственно модерном, он необходимо должен сохранять за собой функцию «мифа», а значит отрицать себя самого в качестве воплощенного смысла.
Удивительно, что сегодня те, кто позиционируют себя как защитники модернити от всепожирающего постмодерна, предстают респектабельными консерваторами, апеллирующими к самотождественному и ответственному Субъекту, центрированному Смыслу и устойчивой Иерархии – в то время как все три концепта, собственно, и были предметами модернистской аннигиляции. Модерн – это всегда и везде «Французская Революция» – это обнуление времени, новая субъектность  (политическая, эстетическая, метафизическая), легитимация нового начала (в историческом и иерархическом смыслах) и, разумеется, новое значение самой «революции». Реакционная, консервативная, романтическая версия модерна были честной «контр-просветительской» реализацией модернистской установки на самоотрицание – несомненно, спасительной для общего имиджа Модернити и в этом смысле вполне успешно работающей на программу Просвещения. Революция против революции – все же революция, как и было показано ранее.

Однако, бесконечное повторение революции не обновляет ее всякий раз, но устанавливает ее как повторение, как канон или догмат. В этом смысле «революция» обретает статус священного текста, подлежащего воспроизведению. Это ведь только кажется, что пресловутая «секуляризация», которую то вменяют в вину просвещению, то выставляют как его заслугу – заключалась в «обмирщении» иного, в «овременении в духе века сего» Вечного и Неизменного. В этом, несомненно, скрыто большое лукавство модернизированного европейского христианства. Ибо секуляризация разворачивается именно как клерикальный проект по внедрению дуальностей «время\вечность», «сакральное\мирское», «духовное\телесное» и представлению их в качестве противостоящих измерений. В этом смысле секуляризация была скорее развоплощением, высвобождением, «отчуждением» (да, конечно!) Вечности, ее становлением в качестве автономной сферы – с собственной иерархией, системой ценностей, порядком обмена и сферой хозяйствования.

Канон подлежит заучиванию и воспроизведению – именно потому, что на самом деле он никогда не повторяется, - пишет Делез в «Повторении и различии». «Наше время \Новое Время\ должно было стать эпохой Повторения», - говорил Кьеркегор. В самом деле, повторение – ближайший путь к искомой автономности, самобоснованию, самолегитимации. В конце концов, не так ли канон и становится каноном, закон – законом, язык – языком, имя – именем?  Модерн делает самоотрицание,  самовозделывание, принуждение к свободе - обязательным условием, что и обращает его в «традицию». Традицию в дурном смысле слова, так как канон, действительно, не повторяется – в отличие от свода правил, привносимых "средним человеком" – буржуа, философом, ученым, надзирателем, предпринимателем - в социально-политическую реальность модернизируемого человеческого мира. Именно благодаря безошибочному "ритуальному" повторению "правил метода" последний обращается в «обороты полезных масс», в дисциплинарное пространство.

Разумеется, сегодня мы являемся соучастниками самоконсервации Модерна, всеохватывающего закрепления последнего в качестве традиции, что для удобства было в свое время обозначено нами как Поп-модерн – то есть популяризованный, утративший проектный пафос модерн. Именно этот "канонизированный" Модерн несет ответственность за все те «несчастья», в которых по недоразумению, а чаще вполне намеренно, стремятся обвинить «постмодерн». «Конец истории», «конец социального», «смерть автора», «деградация высокого искусства под давлением массовой культуры», «упадок семьи», «кризис духовности» и проч. и проч. – несложно увидеть, что все оплакиваемые реликты в определенный момент становились социально-историческим и концептуальным изобретением модерна, предметом его проектирования и «переписывания», результат которого, собственно, и представлен в актуальных поп-модернистских версиях упомянутых изобретений.

Достаточно обратиться к программным текстам, в которых были озвучены подозрения о смерти и деградации этих структур и явлений, чтобы заметить, что их авторы  (Фуко, Бодрияр, Барт, Рено, Бауман, Бурдье, Арьес, Вирилио и др.) сокрушаются исключительно о симуляции («реверсии») истории, о редукции социального и искусственной стимуляции сообщества, о неоправданном клонировании авторства – в исповедальных теле-жанрах и в опыте чтения – как следствие, о буржуазной стерилизации семьи, превращенной в асоциальный проект индивидуализированного общества и т.д.
Собственно, единственной «претензией» к Модерну со стороны тех, кого принято называть его ниспровергателями и «постмодернистами» - является требование продолжать быть Модерном. «Соблюдать собственную конституцию», «быть в ответе за тех, кого он приручил». Перестать симулировать себя в качестве Поп-модерна.

В этом смысле, как говорил Фуко, мы единственные, кто продолжает воспринимать всерьез ключевую установку Просвещения – в ситуации, когда само оно под благовидным предлогом отказалось от собственной сущности.