3. Традиция дренирована Модерном (оптика Постмодерна).

|Традиция полностью закрыта от настоящего: все традиционные формы «схвачены» модернистской оптикой. Мы описываем и мыслим Традицию языком и категориями модерна. Традиционное сознание не знает тех противоположностей, в которых их описывает диалектика просвещения: время-вечность, личность-общество, внутреннее-внешнее, естественное-искусственное, сакральное-профанное.|

Тысячи страниц – плотных или хрупких  (но все-таки плоть) - измучены во имя Вечности. Сколько слов и аргументов, чтобы сконструировать Культ Вечности и снобизм по отношению ко Времени! Бахтин: «обычное противопоставление вечной истины и нашей дурной временности имеет не теоретический смысл; это положение включает в себя некоторый ценностный привкус и получает эмоционально-волевой характер: вот вечная истина (и это хорошо) - вот наша преходящая дурная временная жизнь (и это плохо)» (ИБ припас цитату, избавив нас от французов).

В поиске пресловутой автономности (то есть в попытке разгадать секрет традиционной самовоспроизводимости), Модерн совершает удивительный ход – изобретает «вневременное», «бесконечное», «вечное» прямо из плоти Традиции – «всевременного», «конечного», «вечного». Слово «век», как уже было указано, в переводе на язык современности означает одновременно и «временность», и «вечность». Традиции неведом пафос возвышения над временным (так же как и над повседневным, обыденным, «неинтересным», телесным, «бренным»). Напротив, быть modern, напомним,  - значит не зависеть от временного (уже интерпретированного как «низшее»), господствовать над временным, в пределе – самому творить – проектировать! – время. Собственно, модернистская революция и есть такого рода проба «власти над временем» - время обнуляется и пускается вновь. И отсюда же вся консервативно-революционная диалектика Модерна, ибо время по определению не конструируется и не обнуляется. Субъект не властвует над ним.

То же касается иллюзорно «чистой» и якобы автономной сферы «искусств», которая в результате долгого и кропотливого труда обосновывает право на «несвоевременность» (Ницше). Это же относится к схоластическому времени нововременной науки, для которой фундаментальным условием является досуг («схоле») – время свободное от значений – политических, социальных, «эмпиричесих» (телесных). Позже других таким же образом обретает автономию и легитимирует себя в вечности сфера хозяйствования – экономический разум работает в чистой вечности, подчиняя время времени оборота.
«Вечность» - самое успешное изобретение Модерна. Точнее – Модерн сам себя изобретает в качестве Вечности. Естественно, изобретает все тем же методом – рассечением целого - «века» на абстрагированные противоположности.

Как следствие, мы представляем себе и мыслим Традицию как нечто вечное, духовное, бесконечное, сакральное, умопостигаемое, сверхразумное, архетипичное, постоянно возвращающееся, проявляющееся, повторяющееся и т.д и т.п. (А модерн – как современное, прогрессирующее, изменяющееся в "духе мира сего", как «сведение неба на землю» или, наоборот, восстановление человека на место Бога или – «подмену духовного человеческим» – все это очень расхожие накатанные «консервативные» дискурсы).

 И тем самым мы лишь пропеваем ключевые мантры модернити, надежно заколдовавшие в сфере непристойного собственно традиционные измерения – плоть, событие, смертность, конечность, историчность. (Тут большой привет трем призерам великой фальсификации – не Декарту, кстати, а – Ницше, Ясперсу, Леви-Строссу).

Традиция совершается «не через сознание», но и не в бессознательном, сверх-сознательном и проч. Потом феноменологи будут ближе в своем поиске «допредикативного», в поиске «предбытия» - измерения, где тело и дух, время и вечность, субъект и объект, человек и мир – не разделены и не противопоставлены. Как и авангард в методе «за-умного» письма – о чем далее.

При этом ошибочно и обратное: то есть противопоставлять «материальную» архаическую цивилизацию духовной, книжной, информационной Современности. «Конечность», как верно писал Нанси, в принципе не является отрицанием «бесконечности»: «Конечность – не столько в том, что мы небесконечны – телесны, смертны и т.д. – а в том, что мы бесконечно конечны». Хотя, понятно, телесность, зримость, смертность и бытие-с-другими – и есть «бесконечно конечное».

То есть именно конечность и воплощенность является основанием самовоспроизводимости – ее «инкорпорированность», «встроенность в практики», - как скажет Бурдье. И Барт о Японии: «повседневность  - это церемония, но и церемония совершается легко - как повседневность». Мосс: «…Поэтому не может произойти и ошибки. «Личное» имя социально и вписано в ход церемонии.»

Напротив – инструментом динамики модерна выступают именно абстрактные – «духовные», «метафизические», «нематериальные» посредники (медиаторы) – время часов, ссуды, кредиты, бумажные деньги …- все эти практические абстракции, посредством которых он обустраивает традиционный вещный универсум, подчиняя его оборотам, производству, эффективности, порядку, дисциплине, познанию, моделированию. (Ученый(философ)=Надзиратель(воин)=Предприниматель)

Можно сказать так: традиционный человек управлял не вполне вещным (мета-физическим в аристотелевском смысле слова) миром при помощи вполне вещных посредником (романтики назовут их «волшебными»)  - даров, гимнов, знаков внимания, подручных «предметов». Человек Современности стремится воздействовать на вещный мир невещественными практическими абстракциями. И делает это все более успешно, вплоть до их полного «овеществления» в нашем современном сознании. «Закон», «государство», «деньги», «норма», «потребности»… - что может быть более «конкретным»?

Так вот, как и все воплощенное, конечное и смертное Традиция источается и слой за слоем по мере возделывания обнаруживает свой Конец. Конец единственного ресурса (Ресурса ресурсов) становится также концом Модерна – концом разработки, «труда во имя преобразования» (Фуко).
И вот здесь Модерн оказывается перед жесткой дилеммой.